?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Оригинал взят у taanyabars в "Дау", или тюремный эксперимент по-русски
В истории психологии известны два эксперимента, которые показывали, как изменяет поведение человека принятая на себя игровая роль и давление группы. В одном случае играли в тюрьму (Стэнфордский тюремный эксперимент), в другом - в фашистскую Германию  "Третья волна". В одном случае имел место психологический эксперимент под руководством профессора психологии, который фактически вышел из-под контроля, в другом - стихийно возникший эксперимент, который школьный учитель проводил над своими учениками. Подробное изложение и того и другого оставляет гнетущее впечатление, подробно демонстрируя то, как "в поединке хороших людей и плохой ситуации победила ситуация".

Оказывается несколько лет назад аналогичный "эксперимент" проводился в Харькове в ходе съемок фильма о жизни Льва Ландау. Хотя там была своя специфика, мне кажется, его можно поставить в один ряд с двумя классическими экспериментами, о которых шла речь выше.Воздействие на людей было примерно таким же, и многие детали совпадают.

Привожу в сокращении две большие статьи, появившиеся несколько дней назад на киносайте: часть 1, часть 2
Почитайте, оно того стоит, хотя и длинно.

Илье Хржановскому удалось воплотить мечту любого постановщика: он построил свой киномир на стыке сна, игры и реальности, в котором был полноценным хозяином в течение нескольких лет. Этот странный проект изменил в итоге и его, и сотни людей, пропущенных через горнило «Дау». За время производства то, что задумывалось как экранизация книги о Льве Ландау, успело пройти через стадии фильма, реалити-шоу, парка развлечений, социального эксперимента и машины времени, разросшись до целой вселенной…

В течение двух лет скауты Хржановского перетряхивали Харьков с ног до головы: продавили через кастинговую мясорубку 300 тысяч (!) горожан, из которых отобрали 4500 статистов для массовых сцен... Для Хржановского значение имела каждая мелочь. Армия историков рылась в архивах, разыскивая давно забытые всеми факты: как выглядели розетки в 30-е годы? А плинтусы в 40-е? Почтовые ящики в 50-е? Пакеты для муки в 60-е?
Реальные съемки стартовали в апреле 2008-го.
Режиссер решил выстроить институт, свой собственный, для чего нашел подходящую локацию в черте города – заброшенный бассейн «Динамо» рядом со стадионом. На арендованной площадке забурлило грандиозное строительство.
6000 квадратных метров – такого павильона не было во всей Европе. Возможность построить огромную декорацию «с нуля» давала дополнительные преимущества, которыми Илья не преминул воспользоваться: вместе с художником-постановщиком Денисом Шибановым они сочинили некий собирательный образ советских НИИ, сгустив имперские краски декора до сюрреалистической выразительности. Корпуса института украсили шапки, стилизованные под ядерные взрывы, стены покрыли странные деревянные накладки смутно-фрейдистского толка, а главным украшением внутреннего двора стала композиция из огромных металлических рук, держащих серп, молот и человеческий мозг (говорят, сначала хотели делать не мозг, а модель «мирного атома», но это оказалось слишком дорого). Дополнительный зловещий символизм придали и налепленные на стены каменные головы в противогазах, почему-то оснащенных носорожьими рогами. Здесь, на собственной территории, Хржановский имел все условия для выведения человека нового (читай – хорошо забытого старого) типа – советского человека, то есть конкретно такого, какой ему был нужен для съемок «Дау». Эта локация, на несколько лет ставшая домом и любимой игрушкой Хржановского, после введения в эксплуатацию превратилась в арену невиданного социального эксперимента.

Итак, на территории института существовало специальное пространство, где не действовали правила окружающего мира. Внутри был Советский Союз сталинского образца, воссозданный до мелочей, и вести себя в этом пространстве требовалось соответственно. Здесь действовали советские деньги, в буфете подавали только советские блюда, а из репродукторов звучали исключительно советские радиопередачи. Объект стал чем-то вроде музея с живыми экспонатами, где каждый посетитель сам немедленно превращался в экспонат.

Время в институте, как можно понять из разрозненных наблюдений «туристов», текло по особым законам: советский год здесь равнялся примерно месяцу в реальности. Снаружи, скажем, прошел год, а внутри – целых 12. За «соответствием» эпохе постоянно следили: с течением времени менялась одежда персонала и мода на прически, дизайн продававшихся в буфете сигаретных пачек, а стены помещений перекрашивались в более светлые, «выгоревшие» на солнце тона. Съемки фильма охватывали период с 1935 по 1968 (год смерти Ландау), и при переходе от периода к периоду менялись даже этикетки у спичечных коробков.

Всем гостям, впервые переступавшим порог института в 2008-2011 гг., приходилось пройти одинаковую процедуру. Сперва сочинить себе «легенду» на паре листков (ученый, командировочный, репортер из советской газеты – на что хватит фантазии) и пообещать придерживаться ее в дальнейшем, затем подобрать в костюмерной соответствующую одежду в комплекте с искусственно состаренной обувью, подстричься в тон эпохе, получить спецпропуск, сдать мобильный телефон и вообще любые вещи, выпущенные после определенного года (если в институте был 1952-й, то вещи из 1953-го уже попадали под запрет). Тем, кто носил современные очки, выдавалась в пользование подходящая пара советского образца. На запястье надевались механические часы из декораторского цеха. Вместо буржуйских сигарет в карман ложился портсигар с папиросами. Тут же на месте «туристу» освежали историческую память – вручали распечатку с кратким перечнем советских и зарубежных событий последних лет, дабы посетитель держался в контексте времени. В специальной кассе ему выдавали для первого ознакомления некоторую сумму советской наличности в реальных ассигнациях соответствующего года выпуска. Когда деньги заканчивались, можно было наменять в том же окошке новых, но уже за свои деньги (а те, кто работал в институте и получал зарплату советскими рублями, могли проделывать обратную процедуру, чтобы покутить в городе за украинские гривны).
Далее на КПП посетителей ощупывали металлодетектором на предмет возможной «контрабанды», заставляли расписаться чернильной ручкой в толстом журнале прихода/ухода, ставили в пропуск штамп с датой посещения (естественно, в советском измерении) и только после этого запускали на «особую» территорию института. Избегнуть ритуала не мог никто из десятков людей, ежедневно пересекавших границу между настоящим и прошлым. Выходить обратно следовало по той же процедуре, напоминающей обыск в международном аэропорту. Собственный выход из института был только у режиссера: к его кабинету с задней стороны здания вела отдельная лестница. На проходной начальника тоже никогда не обыскивали и в документы не смотрели.

С новоприбывшими, чтобы сбить спесь, сразу беседовали чекисты в Первом отделе, уточняя причину визита и проверяя крепость легенды; да не просто ряженые – профессионалы (один, говорят, в прошлом служил в КГБ, а другой охранял лагеря). Далее следовала увлекательная экскурсия по объекту, состоявшему из комплекса помещений: внутренний двор, два жилых корпуса (Д1 и Д2), лаборатории, буфет, кабинет директора института и подсобные помещения различного назначения. Встреча с Хржановским обычно происходила уже после обеда, когда посетитель более-менее осознавал, хочется ему здесь погостить или поработать или нет. Хотя некоторым приходилось дожидаться встречи с начальством и гораздо дольше.

«В институте тщательно поддерживается социальная иерархия, каковой, насколько я знаю, она существовала в СССР, – отмечал один из посетителей. – Сотрудники института живут в более или менее пристойных комнатах, Ландау живёт просто в роскошной (даже по нынешним меркам) двухкомнатной квартире-коттедже, а вот обслуживающие рабочие ютятся в каких-то барачных помещениях».

Нарушителями режима считались те, кто употреблял на территории института запрещенные слова: «декорация», «камера», «актеры» – либо говорил вслух о вещах, которых при товарище Сталине еще не существовало. Чтобы войти в русло ретроязыка, можно было почитать брошюрку с рекомендованными заменами (Интернет — «энциклопедия», электронная почта — «телеграмма» и т.д., социальная сеть «ВКонтакте» – «Комсомольская правда» и т.д.). Отделы «Института», которых не могло существовать в реальности, тоже следовало кодировать в разговорах – например, «костюмерная» была отделом «К». Сболтнувших лишнее немедленно карали штрафами. Каждый вылетевший изо рта анахронизм оценивался в 1000 гривен (около 125 долларов по тогдашнему курсу), причем бдительная охрана имела право штрафовать даже директора, если оплошность допускал кто-то из гостей Ильи в его присутствии. Карались не только слова, но и дела: опоздавшие на работу или забывшие обновить пропуск лишалишь зарплаты за целый день.
по мере развития проекта стало ясно: чтобы контролировать среду эффективней, нужен собственный репрессивный аппарат. Так появился тюремный блок с карцером, а на территории института повсюду проросли надзиратели в галифе. («Особый отдел» в институте постоянно тасовал собственные знаки отличия и названия, в сталинское время менявшиеся каждые несколько лет: ОГПУ, НКВД, НКГБ, МГБ, МВД, КГБ… Хотя суть его, разумеется, оставалась неизменной.)

Штрафов могло бы быть меньше, но закрытое пространство института действовало магически: многие граждане, попавшие в «сталинскую» атмосферу, начинали доносить на своих коллег, не желавших подчиняться правилам. «При тоталитарном режиме репрессивные механизмы автоматически запускают механизмы предательства, – объяснял Илья деятельность „стукачей“ на объекте. – Мне очень интересны такие вещи».

Действующей была не только тюрьма. В институтских общежитиях жили настоящие ученые, а в лабораториях ими проводились настоящие опыты с электричеством и белыми мышами. Имелся свой свинарник. А попавшие за решетку могли обнаружить, что их сокамерники – настоящие уголовники-мокрушники, которых Хржановский «одалживал» в местной тюрьме.

Непрофессионалами в фильме оказались не только статисты – исполнители главных ролей в «Дау» тоже отбирались по принципу не актерского таланта, но «внутреннего содержания». Кто сможет естественней всего сыграть ученых? Только сами ученые (пускай и современные). Чекистов – бывшие кагэбэшники. А зеков – настоящие уголовники. «Метод Хржановского» был до гениальности прост, хоть и невероятно сложен в реализации: не нужно играть, они все равно не смогут, пускай просто живут! А условия мы предоставим. «Для того чтобы люди существовали адекватно и убедительно, им нужно создать условия – это и есть репетиция, – говорил Илья. – Участники съемок ощущают себя у нас не актерами в сконструированном мире, а реальными жителями этого нового мира».

Институт, как «самостоятельный проект внутри проекта DAU», привлекал не только деятелей науки, но и художников, философов, религиозных деятелей. Здесь отметились итальянский театральный режиссер Ромео Кастеллуччи, американский оперный режиссер Питер Селларс, брюссельский художник Карстен Хеллер, югославский художник-акционист Марина Абрамович. И даже совсем экзотичные господа, которым в гостях у реального Дау в секретном советском институте делать было бы уж точно нечего: этолог Ясон Бадридзе (ведущий мировой специалист по волкам, проживший два года в волчьей стае), тувинские шаманы, представители перуанского племени Шипибо…

Обо всех высоких гостях писала газета «Известия Института», выходившая с 1952 года тиражом в 300 экземпляров – по количеству постоянных сотрудников проекта. Внутри Института журналисты работали с помощью блокнота, ручки и печатной машинки – лишь верстка происходила на «современной территории». Благодаря внутренней прессе люди, составлявшие ядро проекта (научный коллектив, хозактив, сотрудники библиотеки, отдел кадров, первый отдел, сотрудники парикмахерской, коллектив редакции газеты, ведомственная охрана), держались в курсе того, что происходит вокруг – да и в любом случае «сгущенному пространству» «Дау» требовалась собственная летопись.

От приглашенных знаменитостей требовалось лишь одно – быть собой и заниматься тем же, чем они занимались бы у себя дома. Им даже имена не стали менять. Выдающиеся физики ставили в лабораториях настоящие эксперименты, обменивались мнениями в кафетерии, где курили все, включая буфетчиц, проводили ночи в общежитии, разделенном на отсеки фанерными стенами, и уезжали довольные, получив на память сувениры.

Обитателям института ненавязчиво намекали, что они и сами могут попасть на нары, даже ничего не нарушая, просто так.
Профессор кафедры теоретической физики МФТИ Андрей Лосев, например, рассказывал: «По ночам приходит МГБ. Вы знаете, это действует… Когда пришло МГБ — а оно приходило в наш дом, и я еще не знал, к кому оно приходит, — я закурил, хотя до этого 15 лет не курил. Я встал, наполовину оделся, подготовился и ждал, пока они поднимутся. Когда потом я вышел на лестницу и оказалось, что они не ко мне, а к соседям, у меня был вид человека, который только что умер, белое лицо, ко мне все бросились спрашивать, что у меня случилось. Мне было буквально плохо, страшно, я испытал эмоции по настоящей шкале».

Рабсилу гребли ковшом отовсюду, откуда только можно – переводчиков для зарубежных операторов, администраторов для разруливания вопросов с украинскими властями, театральных режиссеров для постановки микроэпизодов и т.д. и т.п. А еще, конечно, рабочих, дворников, художников, поваров…

По рассказам тех, кто решился поведать о своем опыте, начиналось все с телефонного звонка с предложением работы. Опыта не требовали, просили приехать «прямо сейчас», всячески уговаривали не отказываться, со всеми вопросами предлагали разобраться на месте. «На месте» вдруг обнаруживалось, что это не кинопроект, у которого есть сроки, правила, понятия о рабочем дне, а нечто чудовищное, бесконечное, тотальное, проглатывающее человека с головой и возящее его по своим кишкам неопределенное количество времени. Ради «Дау» нужно было в некотором роде отказаться от себя, забыть о семьях, отпусках и путешествиях, к чему многие оказались не готовы.
Люди, не имея понятия, на что подписываются (зная лишь, что это надолго), увольнялись с насиженных мест, ехали порой через всю страну и… погружались в ступор, попав на объект. Некоторые признавались: да, мне намекали, что на этом «Дау» все непросто, но такого я все равно не ждал. Как это – без выходных? Как это – бесплатно не кормят? Как это – 15-часовой рабочий день? Почему вдруг нельзя пользоваться Интернетом?

«Надевать современную одежду под страхом увольнения запрещалось, – рассказывает Андрей Майовер, работавший на проекте заместителем директора по вопросам администрации. – Я носил галифе, хромовые сапоги, пиджак, картуз какой-то. И в таком виде бегал по харьковским начальственным учреждениям, решал вопросы, раздавал взятки, доставая из широких карманов огромные пачки денег, — взяточники были всегда под большим впечатлением».

Администратор Александр Григорьев описывал свою работу так: «Не знаю, как точно назвать то, чем я занимался, потому что я носился по всей площадке и все время решал самые разные вопросы, но это и не важно, потому что в должностной иерархии, как и во всем остальном, было свое безумие — кого угодно могли назначить кем угодно, тридцать седьмые ассистенты вдруг становились директорами и продюсерами. Самым поразительным в этом во всем был Илья Андреевич — он был не режиссером, а таким сумасшедшим художником, безумным инженером, который заставил огромную махину работать по его правилам, невзирая на законы логики, физики и просто человеческие нормы. Он собрал невозможное количество людей, все время ставил им какие-то невыполнимые задачи, эти люди работали по двадцать часов в сутки в чудовищных условиях, все время проходили какие-то планерки, отчеты, зачеты, и все пребывали в каком-то трансе, потому что просто не было времени прийти в себя. Илья погрузил всех в глубокий психологический эксперимент и не скрывал того, что сам фильм — всего лишь побочный продукт этого эксперимента… И ни у кого даже мысли не возникало, что можно с Ильей как-то договариваться, обсуждать. Все, что говорил Илья, должно было быть сделано ценой любых усилий и за подвиг не считалось, а просто было нормой. А если кто-то был недоволен и все-таки решался высказать свое мнение — немедленно шел в расход и увольнялся».

Из 300 сотрудников в институте постоянно жил и работал только партхозактив — полсотни человек обслуживающего персонала (дворники, горничные, буфетчицы и библиотекарши), прочие граждане ночевали на съемных квартирах. Но и их быстро подчинил себе ритм проекта, а игра стала частью реальности. Между обитателями института рано или поздно завязывались какие-то отношения – дружба, антипатия, любовь, интрижки. Последние, по наблюдениям свидетелей, всяческие приветствовались и чуть ли не поощрялись: любые настоящие эмоции шли в плюс общей задумке (и если было нужно – имелись презервативы в советских упаковках).

Блогер Дмитрий Румянцев подмечал: «Институт – это некая живущая собственной жизнью “вещь в себе”, которая, кажется, никак (или почти никак) непосредственно со съёмкой не связана». Действительно, активных съемок могло не быть месяцами, но внутри института жизнь от этого менялась мало. Время люди проводили по-разному: «кто-то работал в поте лица, кто-то вёл интересные разговоры, кто-то бухал». Алкоголь не являлся табу, напротив – некоторые вспоминают, что при найме на работу их сразу спрашивали, любят ли они выпить. Периодически проводились собрания коллектива, где кого-нибудь хором клеймили за аморальное поведение. Для любителей чтения в институте работала библиотека, в которой, разумеется, современных книг не водилось. Поварившись в этом бульоне и пропитавшись его атмосферой, люди доходили до того самого состояния, которое требовалось Хржановскому. Наружу вылезали тайные страсти, пагубные привычки и отрицательные стороны характера, происходило нечто вроде всеобщего старушечьего стриптиза. Как выражались жители института: «В этой обстановке проявляются те качества, которые в обычной жизни спят в человеке». И здесь в дело вступала киносъемка.

Никто не мог быть уверен, что за ним не наблюдают в любой момент времени. Но не все можно было снять из-за зеркала – периодически требовалось и прямое вмешательство камеры в жизнь институтской колонии. Операторы обычно появлялись неожиданно, чтобы запечатлеть то, что им нужно: как кто-то принимает ванну, выясняет отношения или занимается сексом. Это входило в правила игры, и протестовать было бессмысленно, напротив – надлежало подыгрывать, то есть продолжать заниматься своими делами, не обращая внимания на объективы.
Все люди жили своей жизнью, занимались обычными делами, стирали себе одежду, готовили есть, принимали гостей и говорили о вечном (о злободневном, естественно, говорить было сложно – мешали штрафы). И эти люди были советскими до последней нитки и последней запонки. Даже в таких глубинах, куда камера оператора вряд ли бы дотянулась, пытливый глаз мог обнаружить не стринги и современную гигиеническую прокладку, а ретропанталоны, вату и бинт, выдаваемые в отделе «Г».

Один из гостей, попавший в институт в тот условный период, когда Дау уже был прикован к постели после аварии, попросту ужаснулся, когда его представили лежачему «нобелевскому лауреату». Это был уже не Теодор Курентзис (из-за гастролей у того просто не было времени постоянно жить в институте), а другой актер, которого свидетели избегают описывать в своих воспоминаниях. Но из намеков и умолчаний складывается впечатление, что «позднего» Ландау изображал по-настоящему больной человек, за которым требовался реальный медицинский уход. «Я был словно возле одра умирающего Ландау, – с содроганием вспоминает свидетель в своем блоге. – Тягостно это было как-то. Мороз по коже». Фотограф из Санкт-Петербурга Анна, работавшая в то время домработницей в семье Дау, также добавляет в этот пазл пару кусочков: «На мне… была ответственность за Дау, за то, чтобы он был покормлен, чтобы у него была вода и таблетки, чтобы, если что, вызвать врача». Актер, похоже, был слеп – ему требовалось читать книги вслух. В связи с чем Анна вспоминает: «Была сущая тоска с этим стариком Дау, вечно он пил кровь из нас, что свойственно, впрочем, старикам, а уж в его-то положении…» В итоге девушка была рада, что роль любовницы парализованного Дау досталась кому-то другому – «ведь Илье нужно все по-настоящему».

Но как бы долго ни длилась сказка, все же ее финал наступил в ноябре 2011-го. За три с лишним года Хржановский снял все, что хотел, – или почти все. Завершить историю Дау Хржановский решил на довольно неожиданной ноте: приказал наполовину разломать институт и устроил на руинах опенэйр-вечеринку, в которой могли принять участие все желающие. «Наверное, по духу это ближе всего к движухам в заброшенном ядерном реакторе в Щелкино близ мыса Казантип», – сообщал с места события один из блогеров, тайком сделавший на мобильник несколько фотографий. Пока замерзшие харьковчане отплясывали под диджея Spooky и канадскую певицу Peaches, Хржановский запустил в толпу операторов. Те снимали танцующих, а Илья дирижировал процессом из своего небесного кабинета.

«Чем бы "Дау" ни оказался в его окончательном виде, фильму будет трудно затмить уже окутавшую его славу проекта, более полно реализовавшегося в эмоциях тех, кто его создавал, чем тех, на кого упадут во тьме кинозалов его двухмерные, сухие, бесплотные отблески».

Но даже если «Дау» никогда не выйдет на экраны, все же это слишком богатый материал, чтобы позволить ему бесславно кануть в Лету. Подписки о неразглашении рано или поздно истекут, языки развяжутся, секретность обратится в труху. Наступит день, и кто-то обязательно напишет о харьковском проекте увлекательную книгу. Или поставит спектакль. А может, даже снимет о нем фильм, который получит «Оскар».