?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Фрагмент.
Сибирь, после расстрела Колчака.

"Трупы лежали штабелями. Через две сажени в землю были вбиты высокие колья, и между ними — трупы. Свозили их сюда на платформах; были трупы заледеневшие, покрытые седоватой пленкой, точно жидким блинным тестом. Часто пишут о мертвых глазах, а по-моему, тяжелее всего смотреть на руки. Возможно, оттого, что мы видим мертвых одетыми, а там они были голые, с пепельным налетом на остро выпиравших костях. Тела лежали неровно, скрюченно и к кольям спиной.

Когда я шел к своему вагону, мимо в снега бежала собака, похожая на лисицу. В зубах у нее — голень с выеденной до кости, промерзшей икрой. Мягкая морозная тошнота на секунду овладела мной в вагоне. Машинистка печатала уже приказ о мобилизации подвод. Солнце по-весеннему нагревало клавиши машинки.

И вот через три дня голубые полозья мужицких подвод окружили станцию. Десятские бегали к моему вагону и кричали: "Куда везти?" А ни я, ни исполком не знали. Подрывники пробовали взорвать динамитом яму, чтоб превратить ее в могилу. Почва — глина, и между пластами глины песок — вилась жгутом, ползла, как грязь, и земля казалась взбороненной. Копать? Но от всего четырехтысячного населения городка набрали три сотни работоспособных людей с лопатами. Могила должна быть огромной, вместительной.

Мы беспомощно вздыхали.

Мужики ждали три дня и разъехались. Они уже знали предложение предисполкома Медведева (он был железнодорожный рабочий, сутулый и твердогубый, кровно ненавидевший деревню) разверстать трупы по селам: "Воевали вместе с Колчаком, пускай за ним и в землю идут руками родных". А уезд на пятьсот верст, и когда мужикам развезти трупы, если у них продразверстка?"

Еще фрагмент:
"И когда яма опросталась во всю свою трехэтажную глубину, когда снег казался в ней не льдом, а пушинками, из исправдома привели заключенную буржуазию укладывать трупы; от станции длинной цепью пошли подводы с трупами.

А были холода, трупы звенели, как металл или сухое дерево. Земля точно металл. И от этого взаимного звона, сталкивания отскакивали у трупов пальцы, ноги, легкие младенческие головы, Тогда я познал хрупкость и весь восторг живого человеческого тела!..

Протаивали сквозь снега былинки в степи. Тепло на щеке подходило тонкое, словно былинка, Весна скоро!..

Трупами наполнили три четверти ямы. Засыпали глиной, песком, перемешанным со снегом. Из двух бревен сколотили огромный черный крест. И я уехал.

А через три недели в Омск на мое имя от уисполкома пришла телеграмма: "Треснула. Срочно выезжайте".

И вот я опять в этом городишке, где люди непонятные, неуклюжие, точно тесовые. Вызвали они меня оттого, должно быть, что очень нелепо все и по-нелепому страшно!

Засыпали мы тогда могилу снег с песком. Трупы от весны осели, потом взбухли, земля лопнула — и смрадное гниение облепило город. Сажен за сто нельзя было подъехать к могиле. Крест скатился, серая гнойная жижа текла из жёлто-чёрной щели.

И опять из тюрьмы привели буржуазию. Зажимая рты, подошла буржуазия к могиле — лопаты дрожали в руках. У нас дрожали винтовки. Земля посыпалась в щель. И когда глина забила щель, грузовик, нагруженный кирпичами (чтоб был тяжелей), промчался по могиле. И как первый лед под первым пешеходом — так колебалась земля. Еще прибавили глины. И бегал грузовик, пока не стал твердо стоять, как на простой земле.

Тогда вновь на холм вкопали крест из бревен.

Подрядчик Глушкин выгнал в степь пасти коров, возвращенных упродкомом. Я вернулся в Омск, И в степи осталось вкопанное черное бревно.

Бревно это скоро упадёт, сгниёт. Будет сначала сидеть на нём коршун, а затем на гнилушке — оранжевая бабочка, называемая у нас могильницей. Курган зарастёт ковылём. Облака по вечерам будут мелкие, сухие и оранжевые, как пыль с крыльев бабочки.

И какой-нибудь молодой археолог и поэт через тысячу лет раскопает курган и — ничего не поймёт!.."

"Красная Новь", 1924, №4