terra_ira (terra_ira) wrote,
terra_ira
terra_ira

Category:

Старая статья о бесконечно новом режиссере Серебренникове.

Автор этой статьи, критик Казьмина Наталья Юрьевна, увы, уже не с нами.
Статья была опубликована в журнале "Театр" за 2005 год, после чего редакцию разогнали, журнал закрыли -- и ныне под таким названием выходит совершенно другое издание с другой редакцией.
В память о прекрасном русском театральном критике Наталье Казьминой я размещаю у себя в блоге эту статью
Н.Казьмина. ГОЛЫЙ ПИОНЕР. "Театр". М., 2005. №2.



Спектакль «Господа Головлевы» вползает на сцену медленно, крадется долго. Так начинался «Пластилин» в Центре А.Казанцева и М.Рощина, так начинались «Мещане» в МХТ. Трилогию семейного распада Кирилл Серебренников выстраивает от настоящего к прошлому, в пространстве двух веков русской истории. Сюжет будто выпрастывается из небытия. Прежде, чем зазвучат слова, являются звуки: шепоты и шорохи, шарканье и мычанье. Нечленораздельно, но настойчиво просыпается жизнь. Готовится обрести 2порядок слов» и смысл… Но тщетно. Причудливо извиваются в треугольных окошках задника чьи-то руки, потом из полумрака выступают люди- тени – сначала как неясное воспоминание о головлевских умертвиях и увечиях, потом как «коллекция слабосильных людишек, пьяниц, мелких развратников, бессмысленных празднолюбцев и вообще неудачников». (Салтыков-Щедрин). Малая сцена МХТ по заднику и кулисам обнесена забором, криво крашеным известью. Вдоль забора – дощатые клетушки, напоминающие дачные сортиры. Девки мерно вяжут в узлы грязное белье. Три тюка над сценой напоминают тела повешенных. Весь спектакль белые тюки перетаскивают и разбрасывают. Вываливаясь из дверей, они изображают сугробы, наметенные с улицы. А в финале образуют безбрежную заснеженную равнину (сценограф Николай Симонов), в которой зарывает себя, хоронит заживо последний представитель головлевского рода, Порфирий Владимирович, еще в детстве нареченный Иудушкой.

Первое впечатление довольно сильное и очень пахучее: со сцены будто и вправду несет кислыми щами, сивухой и потом. Однако эта «русская сага» идет три с половиной часа, и режиссерского импрессионизма, актерской экспрессии, впечатляющих первые 15 минут, на весь спектакль не хватает. «Эстетика безобразного» -- штука выразительная. По мере развития фабулы (точнее, визуальног7о пересказа романа) «запах» будет крепчать, а «картинка» -- украшаться новыми трюками. В итоге спектакль превратится в серию мрачных клипов-вариаций на тему «история распада одной семьи».

Самый эффектный трюк – обряжение покойника. Каждая новая жертва Иудушки своими ногами отправляется на прозекторский стол, где доктор зашивает на ней сюртук через край суровыми белыми нитками. К концу спектакля умертвия заполнят все кабинки декорации и будут являться Иудушке всякий раз, когда его вроде бы тревожит совесть.

Самый настырный идеологический «жест» спектакля – то, как вкривь и вкось, наполовину и наперекосяк крестятся персонажи. Тут и дурак поймет, что герои, которые вечно говорят о Боге, вере и Евангелии, но осеняют себя не крестным, а каким-то дьявольским знамением, обречены на порчу и вымирание. В выразительная деталь (впрочем , так и не развитая) – костюмы трех братьев Головлевых (режиссер выступил в спектакле и как художник по костюмам). В сценах-воспоминаниях о юных Порфирии, Степане и Павле, три здоровенных лба надевают тесные байковые рубашки в цветочек и колготки в рубчик с вытянутыми коленями. Этот жутковатый флэшбэк «Головлево. Детство» отсылает, конечно, не к историческому времени (роман вышел в 80-е годы XIX века), а к нашему недавнему советскому прошлому. Именно так, по-сиротски и не по-мужски, одевали мальчиков во многих советских семьях.

Эти «мальчики без штанов» в спектакле Серебренникова – знако немужского воспитания властной матери и немужского характера выросших ее сыновей. Возможно, через этот «советский штамп» режиссеру и удалось бы перекликнуть разные времена российской империи и, проследив вечную цепочку зла, поставить зеркало перед природой. Но если бы не Блок в программке («Да, и такой, моя Россия// Ты всех краев дороже мне»), если бы не телеинтервью Олега табакова (и такая Россия есть, хотя такая и не всем понравится), мне бы не догадаться, сколько пафоса было вложено в эту постановку.

Как ни странно, Серебренникова, озабоченного «социальным жестом», постоянно призывающего искусство активно влиять на жизнь, глубинные социальные мотивы салтыкова-щедрина мало взволновали. Сколько бы ни объяснял режиссер, что хотел предъявить зрителю социальную драму и заставить его задуматься над собственной жизнью (надо понимать, схожей с головлевской), история выла у него не страшная, не поучительная и не типичная. История некой выморочной семьи упырей и уродов, неизвестно для чего живущих и родства не помнящих. Частный случай, никак не метафора расейского извечного пафоса. Скорее триллер, чем социальный памфлет.

Жаль, что после спектакля никто не перечтет роман. И, уж точно, не соберется читать его впервые.  С чего бы? Наш зритель привык доверять театру и любимым актерам и уверен, что роман таков, каков он в театре. Тем боле, где-то когда-то он слышал, что «Господа Головлевы» -- один из самых жутких и страшных романов XIX века. Поэтому зрителю так и не узнать, что беспощадная книга Салтыкова-Щедрина еще и невероятно психологична, умнейшее исследование русской действительности и русского характера, не уступающее по глубине Достоевскому, признанному знатоку душевных бездн. Страницы романа вскипают не только желчью и обличением «жестоких крепостников, скрывающих бездушие и черствость под маской лжи и лицемерия» (так писали о «Головлевых» прежде). Роман полон сострадания к маленькому человеку, пусть гадкому, но живому. Писателя не столько занимало живописание морального уродства и духовного оскудения «и такой России», сколько извечное в старой культуре желание понять его причины. Отчего это русский человек, которому в высшей степени свойствен возвышенный образ мысли, в жизни хватает так невысоко. В свое время Ленин любил пользоваться «бессмертным образом» Иудушки в спорах с врагами революции. Смешно, но и Серебренников, режиссер иного, антисоветского времени, от ленинского взгляда не избавился, приступив к роману с той же вульгарно-социологической меркой и большевистской прямотой. Если Салтыков-Щедрин силился понять, то Серебренников ограничился констатацией факта. Если для Салтыкова-Щедрина Иудушка – результат долгого «естественного отбора», продукт эпохи и семьи, живущих в многолетнем ханжестве (слова высоконравственны, поступки – аморальны), то для Серебренникова он – отклонение от нормы, обыкновенный негодяй, чьи поступки легко объяснимы им самим «все мы люди, все человеки, все сладенького да хорошенького хотим». Но если Щедрина отличает «бесстрашие анализа» (Наталья Крымова), то Серебренниковым движет технологическое любопытство дизайнера: как придать старине товарный вид, как упаковать сюжет так, чтобы зритель скушал и не поморщился.

Инсценировка романа сделана режиссером достаточно аккуратно. Все фабульные линии и основные герои сохранены. Сюжет, правда, выровнен хронологически, а лирические отступления опущены, как и истории отдельных персонажей. Писатель каждому из умертвий даёт право на «чувствование», режиссер сохраняет лишь схему преступления. Писатель каждого из этих убогих и несчастных (даже дворовых девок Улиту и Евпраксею) заставляет читателя, если не полюбить, то узнать. Режиссера мало волнуют люди и судьбы, ему важнее общая картина распада. Конечно, потери литературы в театре всегда неизбежны. Но, как известно проза сохраняет в театре объем не только благодаря литературному тексту. И тут наконец придётся назвать главную проблему, которая была не слишком заметна в бытовой драме Сигарёва, но уже нарушила логику образов горьковских «Мещан», а в «Господах Головлёвых» стала явной: Кирилл Серебренников не умеет работать с актёрами.

Роман Салтыкова-Щедрина, если к нему относится всерьёз (а обстоятельства этой работы побуждают именно так трактовать режиссерский замысел – как выношенный и глубоко личный), требует тщательного логического анализа, обнаружения причинно-следственных связей отдельных характеров и сюжета в целом. Без тончайшего психологизма, непрерывного развития ролей, актёрской изобретательности, способной текстовые потери сохранить и в «зонах молчания», и в ролях второго плана, играть эту прозу бессмысленно. Даже если трактовать роман утилитарно, как сделала в одном интервью актриса Евгения Добровольская (детей надо делать в любви, тогда не вырастут уродами), и тут хотелось бы понять логику. Отчего Арина Петровна Головлева не любила мужа? Отчего «выбросила» с ним на свет три таких разных «куска»? («Выбросить кусок» – ее любимое выражение.) Отчего «уроды получились такими разными? Один – пьяница, второй – тихоня (оба, кстати, в романе еще с зачатками совести), а третий – законченный демагог и игрун, точь-в -точь, как «милый дружок маменька». «Зритель же должен как-то идентифицировать себя с персонажами, считает сам режиссер. – Иначе человек смотрит на сцену как на абстракцию и уходит. Многим этого достаточно, но тогда театр обречен быть маргинальным старомодным институтом». А зачем позвали зрителей на этих «Господ Головлевых»? Чтобы прочесть им проповедь? Так проповедь без исповеди в театре никого не потрясает. Чтоб отвратились зрители от показанных безобразий и назавтра возлюбили ближнего своего? Так это не их безобразия, а щедринские, старого лохматого века. Вот ведь Арина Петровна все время об этом – не ври, не виляй хвостом, люби дом, служи семье. Хорошо говорит.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СТАТЬИ СЛЕДУЕТ...)

Tags: Театр
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments