terra_ira (terra_ira) wrote,
terra_ira
terra_ira

Category:

"Голый пионер". (Продолжение)

Впрочем, такие «детские вопросы» режиссера вряд ли волновали. В тех условиях игры, которые он задал актерам, у каждого – одна функция. Сергей Сосновский (Головлев-отец) изображает папеньку-идиота, распевающего похабные песенки (мог ли Серебренников пропустить упоминание о Баркове в тексте романа?). Эдуард Чекмазов изображает вечно пьяного в дым Степку-балбеса, Алексей Кравченко то ковыряет в носу, то наматывает на кулак колготки, то многозначительно морщит брови, изображая тугодума Павла. Юлия Чебакова, раскорячившись и говоря на распев басом, изображает похотливую Евпраксеюшку, сначала покорную, потом бунтующую. Мария Зорина со своей Улитой-наушницей просто переезжает в Головлево из «Мещан», Сергей Медведев (Володенька) – из «Терроризма», а Юрий Чурсин (Петенька) снова играет Буланова, которому, правда, не повезло встретить свою Гурмыжскую. В итоге по сцене бродят персонажи-схемы, экзальтированно выкрикивающие проклятия Иудушке, чтобы обозначить – для зрителя – виноватого в их страданиях.



Не решив главного, режиссер увлекается материализацией деталей, зацепивших его воображение. В романе об Иудушке говорят, что он смотрит «словно петлю закидывает». В спектакле над сценой повисает петля, которую многозначительно разглядывает Степка (не исключено, что кто-то из зрителей решит, будто Балбес  давился, а не умер от белой горячки). В романе старый и обессилевший Иудушка масляно глядит на племянницу, и та ежится под этими взглядами. Режиссер раскладывает пышнотелую Анниньку на столе и заставляет Иудушку тискать  ей груди. Намек на инцест столько прозрачен, что лезешь в текст проверять: а вдруг и у Щедрина так? Письмо двух сирот, Анниньки и Любиньки, бабушке написано столь кокетливо и наивно, что грех было не проиллюстрировать его сценкой-пантомимой двух театральных статисток в окружении пылких поклонников. Сценка комичная, фривольная, зрителю нравится, но выпадает из стиля спектакля и тормозит действие.  История же падения двух девушек, недолго хранивших свое «сокровище», выписанная Щедриным не менее драматично, чем, скажем, более популярная в народе «Яма» Куприна, в спектакле и вовсе опущена, отчего желание Любиньки отравиться возникает как гром с ясного неба. Видимо, для усиления (и прояснения) пафоса режиссер заставляет Анниньку не тихо угасать и мрачно спиваться с «добрым дяденькой», а обличать и стыдить Иудушку, чтобы другим неповадно было. По существу в спектакле лишь две полноценные роли, которые можно было бы выстроить и сыграть, -- Арина Петровна Головлева и сын ее, Порфирий. Роли отданы Алле Покровской и Евгению Миронову, и право их на эти роли трудно оспорить. Они талантливые люди, а посему играют, видимо, то, что велит им режиссер, то есть цепь состояний распада, сохраняя логику и держа мысль в пределах одной сцены.

Щедринская маменька тут корень всему. Ее судьба прослеживается в романе на протяжении чуть ли не двадцати лет, и всякий раз писатель обосновывает, как и почему эта крепкая, моложавая женщина превратилась в старуху, полновластная хозяйка пошла в приживалки, а в финале осознала, что «убивалась над  призраком», вырастила чудовище. Покровская играет без этой сверхзадачи: голосом – монотонно (просто властно), характер – кусками. В первой сцене перед нами – этакая Васса Железнова. В сцене с внуками – бабушка из гончаровского «Обрыва». Сцена заканчивается сухим и злыми криком Арины Петровны, которая требует у жадного сына «свой» тарантас. А уже в следующей картине – чаепития с Иудушкой и Евпраксеей (прошло десять лет, но зритель об этом вряд ли догадается) – перед нами шамкающая старуха, похожая на одну из многочисленных юродивых Островского. Нежелание Арины Петровны ссудить деньги проигравшемуся Петеньке выглядит  столь же бессердечным, как и минуту спустя Иудушкин отказ, и не окрашено никаким чувством, кроме, может быть, страха. Ее предсмертное «Прокляну!» в спектакле воспринимается только как мстительность вредной старухи. Тогда как в романе (и это  крайне важно  Щедрину) вместе с «концом, полным тоски и безнадежного одиночества» пришло к Арине Петровне сознание «чего-то горького, полного безнадежности и, вместе с тем, бессильно строптивого».

Евгений Миронов – лучший актер своего поколения – вправе претендовать на первые роли. Вчера – князь Мышкин, идеальный герой русской классической литературы. Сегодня – Иудушка, ее же идеальное ничтожество. Оба – с типично русскими корнями, и, если следовать логике и Достоевского, и Щедрина, вполне сопрягаемы и сопоставимы. Однако и в случае с фильмом Владимира Бортко (в меньшей степени), и в случае со спектаклем Серебренникова (в огромной степени) режиссура оказалась не на уровне актерских возможностей. Тем не менее Порфирий Головлев в исполнении Миронова – единственный персонаж, за движением жизни которого наблюдать интересно.

Внешний рисунок явно продуман. «Изумительная чуткость» в его Иудушке сочетается с «лукавой ловкостью», « горькая улыбка» -- с  умильностью, будто сын и вправду собирается «у маменьки  брюшко пощекотать». Точно найдена манера выпевать слова, баюкать ими, ходить, гордо ссутулившись; ссутулившись – ибо тяготы хозяйственные непомерны, гордо – ибо сознание своих достижений непомерно тоже. И какая фантастически искренняя фальшь во всем! И как страшно пальчиком грозит и тычет в окружающих!

Только через Миронова здесь, кстати, и ощущается движение, истечение времени, осознание одной человеческой жизни как вспышки на фоне вечности. Вот  его Иудушка – мальчик-ябедник, вот вьюноша, пишущий умильные письма маменьке, вот рачительный хозяин и деликатный брат на похоронах Павла (шапка деловито зажата в кулаке, тихие, но твердые распоряжения по дому). Вот богатый и почти успокоившийся на достигнутом барин в халате, разглагольствующий, как некогда маменька, о нравственности. Дальше в обратном порядке барин стареющий (кажется, даже волосы седеют и редеют на глазах),  барин нищающий и всеми покинутый, этакий Плюшкин в кругузом плащике. Замерзающий посреди бескрайней равнины, в финале он даже вызывает жалость. Но зритель, никак не побуждаемый режиссером к анализу подобных «чувствований»  в течение трех с половиной часов, не знает, что с этой жалостью делать. Заявленная Мироновым роль в этой структуре так и остается интересным эскизом.

Странно и последнее: режиссер, столь социально активный на словах, на деле упускает такую счастливую возможность финальной точки, какую  подсказывает Щедрин. В последних строках романа автор выводит на сцену еще одно увечие – племянницу Арины Петровны, «которая уже с прошлой осени зорко следила за всем, происходящим в Головлеве».

Лить сухие слезы над бедным Иудушкой, как над братцем Иванушкой абстрактно сокрушаться по поводу «дорогой России», может, и мило. Сказать же про то, что в течение двух веков, несмотря на перевороты и революции разных цветов, страна эта ходит по кругу, тоже бы не мешало. Но это уже выходит за рамки «узаконенного радикализма», провозглашенного Серебренниковым.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Tags: Театр
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments