terra_ira (terra_ira) wrote,
terra_ira
terra_ira

Categories:

"Голый пионер". (Окончание)

2.

На прошлогоднем вечере памяти Олега Борисова критик Татьяна Москвина имела большой успех, сказав со сцены, что бедный Олег Иванович умер бы второй раз, посмотри он спектакли Кирилла Серебренникова. С другой стороны, и Кирилл Серебренников имеет большой успех.



Студентки-театроведки, стайками  порхающие на его премьерах, на старомодной «а почему?» отвечают новомодным « а нравится». Молодые критикессы, захаживающие в журнла «Театр», мечтают писать только об этом режиссере. А критикессы матерые, у которых порой снега зимой не допросишься, позволяют себе в его адрес очаровательные дамские восклицания: «эпизод чудно придуман и сделан», «совершенно изумительная придумка», «фантастический талант», «Серебренников, подобно проповеднику, действует резко и внятно: он видит в Головлеве того, кто надругался над образом и словом Божьим». Что уж говорить о критиках-мужчинах, которые, тоже теряя обычную строгость и насмешливость, дописывают образ нового неприкасаемого в лучших советских традициях. Пожалуй, ни один из критиков, написавших о режиссере, не сумел доказать (или не посмел сказать), что «Господа Головлевы» в МХТ или, скажем, «Голая пионерка» в Современнике – безусловные удачи Серебренникова. Однако замечания, как персики, бережно обернуты в три слоя папиросной бумаги, а формула успеха подается броско и в директивном порядке. «Поскольку на московские сцены в этом сезоне косяком пошли кассовые комедии положений, есть поздравить МХТ с искусством. Сложносочиненным, длинным, не играющим со зрителем в поддавки и интересным даже в своих несовершенствах и противоречиях» («Коммерсант»). «Уже сейчас, хотя сезон только начинается, модно с уверенностью сказать, что этот спектакль станет одним из самых ярких его событий» («Известия»). «Новый спектакль – пример того театрального мышления, которое составляет капитал режиссеров- традиционалистов и обычно требует разговора не о том, как сделана работа, а о том, какие масштабные и в высшей степени нравственные задачи владели умом постановщика» («Ведомости»). «Превосходные степени в отношении новой премьеры Кирилла Серебренникова расточать не стыдно. Хотите верьте, хотите нет, но пусть эта работа станет чем-то вроде образца современного театра – все равно ведь нужен такой. Этот спектакль оцепеняет – и своим леденящим, вампирическим, высасывающим эффектом, и своим совершенством. Кирилл Серебренников, похоже, установил однопартийную систему – сегодня рядом никого нельзя поставить по силе воздействия, по сочетанию смысла и адекватной ему технологии. Трудно вообще понять, как можно силой убеждения вывести артистов на такой градус исповедальности («Театральные новые известия»).  То есть Кирилл Серебренников – это теперь наше все.

Как говорят герои Марка Равенхилла, «пора уже начать различать, где п..еж, а где правда». Режиссер Серебренников – фишка и фенечка последних театральных сезонов или один из самых ярких мифов новейшего вермени?

Сначала их было трое, претендентов на московский престол: Миндаугас Карабаускис и Нина Чусова вышли в лидеры почти одновременно с Серебренниковым. На финише остался он один. Хотя двое других – очень способные люди, обласканы вниманием прессы и публики, востребованы театральными академиями, которые (пока еще) определяют и судьбу, и гонорар молодых режиссеров. «Несовершенства и противоречия» всех троих, на мой взгляд, одного корня, принадлежностиью к поколению объяснимые, временем и средой воспитанные. Профессиональное образование у всех, кстати, разное. Карабаускис учился у Петра Фоменко, Чусова – к Леонида Хейфеца, Серебренников – ни у кого. И это обстоятельство, похоже, оказалось решающим. Серебренниковым легко козырять, говоря о «новом театре»: не надо извиняться ни за его порочные связи с советским театром-домом, заклейменным в 90-е годы, ни за нафталинные традиции, доставшиеся нам от «проклятого прошлого».

Талантливый (не спорю) дилетант и самоучка, Серебренников оказался у времени прилежным учеником. «Есть режиссеры, которые на меня повлияли принципиальным образом», -- смиренно заметил он и перечислил весь цвет современного театра. Замелькали фамилии Васильева, Фоменко, Любимова, Захарова, Женовача, Уилсона, Кастелуччи, конника Зингаро, затворников Понтедеры… В одном интервью режиссер простодушно признался, что « у каждого что-нибудь брал». Брать свое добро повсюду, где найдешь – стандартная примета первоначального накопления и вырождающегося постмодернизма. Реклама журнала «Финанс» советует: «Свои: прибавить и умножить. Чужие: отнять и поделить». Еще проще дело обстоит со словами (спасибо интернету) и с идеями в театра, поскольку в театре режиссерской авторское право никак не закреплено де-юре.

Со временем стало ясно, что театральное лидерство требует приличной легенды. Легенда создавалась наспех и корректировалась на ходу. Скажем, на волне успеха «Пластилина» Серебренников торопился выстроить брутальный образ «нового русского» режиссера: «Вот я смотрю на своих родителей и понимаю, что обладаю гораздо большим эмоциональным опытом, чем они. Они неопытны, как дети. Советская ситуация предполагала абсолютный инфантилизм. А сейчас 23-летние юноши уже взрослые, зрелые личности, познавшие падения, взлеты. Разочарования, предательства, искушения, боль. Количество прочитанных книг ничего не значит». Месяца три спустя, в дамском глянцевом журнале, он уже несколько смягчал и драматизировал «страдания юного К.»: «Мне как-то родители внедрили в сознание, что надо быть только отличником. Четверка – это позор! За четверку следовало презрение и лишение воскресных удовольствий. Это при том, что родители меня безумно любили и продолжают это делать, я единственный сын, поздний ребенок… Мне не разрешали плакать. За это били прямо по морде. Плакать – нельзя. Жаловаться – нельзя. Канючить: «Мне ску-у-учно», -- тоде нельзя, я должен был сам найти способ себя развлечь. Видимо, родители это делали осознанно.  И, я думаю, правильно делали. Мне вообще сейчас кажется, что правильное воспитание… оно находится где-то на грани лишения родительских прав. В общем, мне пришлось быть отличником, иначе бы меня презирали, а я этого не любил. Так вот, в 86 году я  закончил школу и покорно пошел на физфак, потому что мама и папа сказали: «режиссеров всех разгонят, а на военном заводе кусок хлеба будет всегда!»

По иронии судьбы, слагаемые «мифа о лидере» все равно выглядели слишком советскими: школьник-отличник, физик, ушедший в лирики, выходец из студенческой самодеятельности, режиссер-самоучка, провинциал, покоривший столицу без блата. Поэтому нашему герою, в короткий срок освоившему и современную терминология, и московский «формат», приходилось разбавлять легенду изустынми антисоветизмами, которые еще до недавнего времени были в моде («Мой стилист – жизнь»). Когда же власть вдруг потребовала от искусства «трудного духовного поиска, режиссер,  прежде хватавшийся за пистолет при слове «духовность» (так и сказал) стал важно рассуждать о морали. Миф обрел черты законченности.

Серебренникову не откажешь в интуиции. Слух и нюх у него почти идеальные. Он четко знает, что может пойти завтра и что отвечает социальному заказу сегодня. Он явился в нужном месте и в нужный час. Родился в застойные 70-е, из арьергарда в авангард выдвинулся в анархистский 90-е. Тогда всякий академизм объявлялся советской ересью, наличие убеждений считалось признаком неблагонадежности, требование испытывать боль и сострадание – пережитком социализма (в советские времена, если кто забыл, это называлось «мелкотемьем» и тоже не приветствовалось). В результате сложных рокировок самовыражение было приравнено к таланту, успешность – к профессионализму, а авангард – к мейнстриму. Так что Серебренников, если воспользоваться метафорой Гоголя, явился на «совершенно гладкое место». Носа  на этом месте уже давно не было. И если считать, что о театре следует судить по законам времени, в котором он существует, то Серебренников подарил новейшему времени театр, которого этот мир заслуживает.

Сейчас ему 36, самый возраст: «Нужно успеть, успеть сделать. Зафиксироваться».  Одновременно он ставит в «левом» МХТ и «правом» Центре Казанцева и Рощина (в новой терминологии). Продвигает на рынок «новую драму» и старую пьесу. Сохраняет дружеские отношения с Олегом Табаковым  и Анатолием Васильевым, которые, как известно, совсем не дружат меж собой. Он «свой» и с капризным мэтром Олегом Меньшиковым, и с некапризной «зеленой» молодежью. Он, наконец, смел. МХТ советует ставить Сорокина, а Комитету по культуре – убрать руки прочь от Школы драматического искусства.  Со Спиваковым и Гергиевым он на дружеской ноге. С первым поставил ораторию А.Онеггера «Жанна д`Арк на костре с участием Фанни Ардан, у второго, в Мариинке, собирается делать «Фальстафа» Верди. Он режиссирует закрытие фестиваля «Золотая маска», юбилейный вечер Табакова с Лоллитой в роли примадонны и благотворительный концерт, где главные роли исполняют Дина Корзун и Чулпан Хаматова. Говорят даже, Серебренников систему Станиславского преподает на Западе. Последнее уж вовсе комично, поскольку (если судить по спектаклям) не в знании системы, мягко говоря,  его сила. Но почему не попробовать, если тебе предлагают? «У меня стратегия одна: не использовать никаких стратегий». При этом Серебренников умерен и аккуратен в оценках театральной среды, не скупится на комплименты, умеет никого не обидеть. А дальше имидж современного режиссера с радостью достроили критики, к тому времени уже разметавшие театр-дом по бревнышку и искавшие себе более приятных занятий. Критики – тоже люди, и они нуждаются в положительных примерах. Они разъяснили как студентскм-театроведам,  так и новым русским, что же сделал Кирилл Серебренников для русского театра, пережившего конец театральной эпохи. Открыл драматурга Василия Сигарева («Пластилин») и ввел, наконец, «новую драму» в ветшающий академический храм. Из никому не нужных актеров-уродов, «банды театрального отребья», сотворил звезд.  Объяснил России, что геи – тоже люди («Откровенные полароидные снимки»). Отрефлексировал некритичную любовь русского театра к американскому Теннеси Уильямсу («Сладкоголосая птица юности»). Крайне вовремя откликнулся на происки взбесившихся исламистов в США («Терроризм»). Реанимировал забытую и устарувшую классику («Мещане», «Лес», «Господа Головлевы»). Наконец, открыл нам всю правду о войне («Голая пионерка»)… Все эти разыскания больно уж отдают лозунговостью партийно-советской печати. Но дежавю смущает только тех, кто еще помнит свою усталость от трескотни советских времен. И совсем не смущает тех, кто еще вчера клеймил советский театр без разбору имен за наличие идеологии и убеждений, а сегодня, когда власть снова озаботилась идеологией и убеждениями сограждан, торопится заменить старые клише новыми. «Просто мир так устроен, -- объясняет Серебренников, -- что любая революция тут же становится брендом. Любое маргинальное достижение тут же покупается и тиражируется средствами массовой культуры».  Он, конечно, герой нашего времени, «времени сорняка», по определению Тимура Зульфикарова. Времени, которое не замечает, что посредственность стала социальной опасностью (см. статью Ольги Седаковой в журнале «театр», №1, 2005). Времени, которое востребует у своей интеллигенции не стыд, а духовный конформизм. При всей своей непоследовательности, Кирилл Серебренников выглядит сегодня проводником популистских идей времени. Он прекрасно переводит с русского на русский, с интеллектуального на массовый. Покойника-классика умеет загримировать под клип, цинизм замаскировать под гражданское волнение, а попсу выдать за авангард.

Просчет его в том, что он любит пространно излагать свои взгляды. Поэтому, должно быть, чаще других проговаривается: « Я часто совершаю всякое разное», -- признается режиссер, но искренне недоумевает, «когда люди пытаются сопоставлять мои поступки с тем, что я когда-то говорил».   И  ясно, почему. Ведь еще вчера он активно приветствовал «новую драму»: «Некоторые режиссеры ищут решение современных проблем в классике, а их нужно искать в текстах молодых драматургов. Полоскание в классике я считаю порочным и патологичным». И призывал играть современные пьесы « о товарно-денежных отношениях, когда все покупается и продается, когда люди друг друга трахают, насилуют и таким образом осуществляют свое главенство, утверждают гордыню».  Сегодня он ставит преимущественно классику и утверждает, к полной растерянности идеологов «новой драмы», что она умерла. Почему? «Потому что ни один молодой драматург не написал пьесу, которую можно поставить на большой сцене с большими артистами».

Вчера, ставя «Сладкоголосую птицу юности», он считал необходимым «немного осовременить текст» классика Уильямса и «внести другую лексику» в перевод Виталия Вульфа (с помощью Нины Садур): «Мы практически заново перевели пьесу. Возник другой язык. Ушли завывания, пафос». Перекинувшись на классику в МХТ, строго заявил, что «классику нельзя насиловать». Еще вчера утверждал, что духовность – «шифровка пустоты… когда человек цитирует Гумилева, а сын его при этом – наркоман. Потому что этот человек не в ладу с реальностью. Он прочитал много книг и при этом не может устроить собственную жизнь. И таких людей много. Вот про это на самом деле Чехов. Для меня это все – убежище для бедных. Это попытка скрыть несостоятельность неудачников». Сегодня он сообщает, что начинает «сильно склоняться в сторону морализаторства. Боясь в себе этой болячки, гоню ее, но и не могу избавиться». Еще вчера новая публика режиссеру безумно нравилась: «Она не читала никакие пьесы, и это счастье. Она не знает, чем кончится «Укрощение строптивой» и «Женитьба». Я раньше думал, что это ужас! А теперь я думаю, что это счастье […] То, что уходит интеллигенция – это выражение мирового процесса, а не только специфически российского. Она превратится в узкую прослойку интеллектуалов. На них ориентироваться не надо. Надо ориентироваться на здоровых, живых, социально адаптированных, удачливых, современных людей возраста свершений. Вот публика для театра». Сегодня он досадует: «Я истерически пытаюсь достучаться до зрителя, потому что не хочу видеть его таким, каким я его вижу. Я его хочу по голове ударить – за его привычку к комфорту, к театральной пошлости. Я взываю к публике, хочу на нее как-то повлиять». (Тут все же следует заметить, что для смены ракурса или точки зрения режиссеру иногда достаточно года, а иногда всего двух месяцев или просто перехода из одной редакции в другую. – Примеч.Н.К.)

Сначала, упоминая Школу драматического искусства, он с воодушевлением говорил о ритуале, изгойстве, эскейпизме. Год спустя пояснял, что театра Васильева – «для очень  сытых людей. Это язык для изысканных, образованных, аристократических, богатых людей. Плебс этот язык понять не способен. Конечно, театр Васильева – буржуазный».  Но если театр Васильева – буржуазный, а свой театр Серебренников любит называть антибуржуазным (несмотря на внимание журнала «Вог»), значит ли это, что Серебренников ставит для плебса? Плебс обычно уважает попсу. Значит ли это, что сегодняшний МХТ стал прибежищем попсы?

Эти логические построения продолжать бессмысленно, поэтому процитируем одно из последних программных выступлений Серебренникова: «Для меня уходящий сезон (2004/2005) -- Н.К.) был отмечен обретением смысла. У театральных людей появился жгучий интерес к тому, что происходит вокруг. Они вдруг вспомнили, что живут в конкретной стране, что это важно и нельзя закрывать на это глаза. Сделав выбор в пользу энтертеймента, театры потеряли кредит зрительского доверия. Правда, они приобрели здания – кто успел. В театре произошло то же, что и в обществе в целом – олигархизация. Были поделены сферы влияния, определились центры власти. Может быть, это лучше, чем мелкие удельные княжества. […] Сегодня даже классики чистого, практически беспредметного искусства заявляют о необходимости создавать острые спектакли […] Если в стране существуют определенные проблемы, то они неизбежно коснутся театра. Некий изоляционизм, который сейчас проповедуется в российской политике – мы ни с Европой, ни с Америкой, у нас свой «особый путь», -- он очень сопряжен с традициями русского театра , который привык считать себя отдельным и самодостаточным. На мой взгляд, нет никакого особого пути, а есть общее движение человеческой цивилизации. […] Театр опять ощутил свою гражданскую значимость. Стали возможны политические спектакли… Успех спектакля «Лес» я тоже могу объяснить сочувствием людей нашей главной мысли: не все в порядке в датском королевстве… Мы ставили «Лес» как пьесу социальных проблем, и это тронуло зал. Я надеюсь, что время фиг в кармане больше не наступит. Бесконечное повторение одного и того же говорит о запущенной глупости. Но театр ВНЕ жизни – это бабочка под стеклом, приколотая булавкой.

Вспомните, власть попыталась провести театральную реформу, и вдруг все режиссеры, актеры превратились в существа социальные, ощутили себя борцами за правое дело. Выступали с заявлениями, писали статьи, ходили к президенту… Конечно, можно сказать, что  они бились за свои олигархические угодья. Но вот другой пример. Группа московских артистов во главе с Диной Корзун и Чулпан Хаматовой устроила в театре Современник  большой концерт в помощь детям, больным лейкозом. На сцену вышел весь цвет российского театра и российской музыки. Собрали большее 200 тысяч долларов на аппарат по облучению крови. Люди театра оказались небесполезными. Они почувствовали свою внутреннюю силу. Можно назвать это пятой, шестой, седьмой властью... Что мешает пройти путь до конца, вернуть доверие в полной мере?»

Мешает память. Ставит рядом вчерашний «Пластилин» (это проклятие старой России) и сегодняшних «Господ Головлевых» (этот плач по России настоящей) и обнаруживает, что и то, и другое  решено в одной эстетике и открыто одной отмычкой. Логика никак не свяжет воедино сегодняшние рыдания режиссера по поводу кредита доверия со вчерашней усмешкой: «Я не понимаю – каким идеалам я изменяю? Чьим? Театр предоставляет площадки молодым режиссерам. Бюджетный театр! Этим надо пользоваться, потому что неизвестно, что будет дальше. Может быть, вся эта лафа закончится… Человек, который работал на площадке-off, должен отказаться, когда его приглашают в академический театр? Ради каких-то идеалов? Это романтические, очень наивные, детские дела… […] Этих людей мне жалко, потому что они находятся в шорах своего представления о благородстве. Вообще, не люблю я все эти интеллигентские дела—говорить о высоком и духовном и не замечать, как течет сортир в твоем  доме». Надо ли понимать это так, что теперь, когда театральные сортиры наконец перестали течь (а это первое, что привела в порядок постсоветская театральная дирекция), можно снова заняться интеллигентским трепом? «Я еще не понял, что это за профессия такая. Потому что понять – значит перестать быть. В ней, видимо, все нужно. Быть хорошим и мерзавцем, умным и наивным,  честным и лживым, мужчиной и женщиной, циником и романтиком, человеком опытным и человеком, способным каждый раз начинать заново, потому что опыт может и помешать»…

Сколько лет бьется театр над гоголевской загадкой, как удалось очаровательному вертопраху Хлестакову обвести вокруг пальца старого лиса городничего: одни варианты и никакого диагноза. «Сосульку, тряпку принял за важного человека!» А дело обстояло крайне просто. «Читайте, там все написано», - советовал другой классик. Хотели, торопились обмануться – и обманулись. Душа ждала кого-нибудь – и дождалась. Если бы Серебренникова не было, его следовало бы выдумать. Пожилым респектабельным руководителям театров-домов его присутствие позволяет не отставать от моды. Критикам – гордиться своим прогрессизмом и долгожданным обретением «программы». Руководителям культуры – думать, что смена режиссерских поколений свершилась, и у молодежи появился наконец пример для подражания. СМИ – обольщаться тем, как близки они к нуждам народа и как далеки от газеты «Правда». А самому Серебренникову – ощущать себя небесполезным в своей стране и верить, что всякий скандал есть признак успеха, а успех – синоним таланта, что недовольство чаще всего высказывают бессильные ретрограды, а публичная поддержка всегда исходит от «прогрессивной театральной общественности».



Tags: Театр
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments